Александр Звинцов

За годы издания «Мира Высоцкого» у него, как читатель и сам уже мог заметить, сложился авторский актив, где каждый исследователь выступал прежде всего с какой-то важной для него проблемой.

Скажем, С. И. Кормилов публиковал в прежних выпусках статьи об именах собственных (ІІІ/2) и о животных (V) в творчестве поэта. В шестом томе он представлен обширной статьёй «Города в поэзии
В. С. Высоцкого». Восприятие творчества художника через внешние координаты хотя и любопытно и само по себе, и в плане индивидуально-авторского научного почерка филолога, но для предполагающего известное разнообразие альманаха оно может показаться несколько монотонным.

Статья Л. Я. Томенчук о «Песне конченого человека» написана тоже в привычном для неё ключе увлечённого и несколько надуманного интерпретирования. Главная задача автора - доказать, что трактуемая обычно как пессимистическая, «Истома.» несёт в себе «позитивный заряд», и заключён он главным образом в притяжении земли как источнике силы. Но право же, стоит непредвзято, без «усложнизмов», вслушаться в совершенно недвусмысленные строки поэта («Устал бороться с притяжением земли - / Лежу, - так больше расстоянье до петли.

/ И сердце дёргается словно не во мне, - / Пора туда, где только ни и только не»), - как всякая мысль о «позитиве» растает сама собой. Именно такие искусственные допущения составляют эту довольно растянутую работу, где, например, несколько страниц могут быть отданы полемике с другим исследователем по вопросу о том, что сгнившая тетива, о которой поётся в песне, - совсем не то, что «ослабленная», что эти слова не совпадают по смыслу. Всё верно, но для этого достаточно было и двух строк. Такой «монолог с вариациями» представляют собой и несколько книжек Л. Я. Томенчук, вышедших уже после того, как «Мир Высоцкого» перестал издаваться, в авторской серии «Высоцкий и его песни».

Здесь уже просматривается и другая проблема отдельных авторов, а значит, и альманаха в целом - смысловая «перегрузка» поэзии Высоцкого, пресловутый «поиск кошки в тёмной комнате». Ощущая гениальность художника, они порой стремятся сделать его сложнее, чем он есть на самом деле - будто своей собственной глубины ему недостаточно. Могут, например, искать анаграммы в его стихах, как если бы Высоцкий в самом деле обладал сознанием барочного поэта. Такую задачу ставит перед собой О. Б. Заславский. Вот один из рассмотренных им примеров - строки «Песни про Джеймса Бонда.»: «Известный всем Марчелло / В сравненье с ним - щенок». Исследователь интерпретирует их так: «.если имя итальянского актёра хоть в усечённом виде всё-таки появляется, то фамилия и имя главного героя отсутствуют вовсе: в этом смысле он оказывается ещё более “неполноценным”, чем Мастроянни (странный критерий полноценности!

- А. К.). И всё же отсутствие имени героя не абсолютно: фамилия актёра, игравшего Джеймса Бонда, просвечивает в конце строфы, порождая анаграмму: “в сРавНеНьИ с Ним ЩЕНОК” - ШОН КОННЕРИ. Поскольку эта анаграмма сосредоточена в основном на слове щенок, то Коннери на глубинном уровне в сравнении с Мастроянни сам оказывается щенком».

Даже если и допустить наличие такой анаграммы (хотя оно весьма сомнительно), то хочется спросить: а зачем она нужна поэту? что даёт она для понимания смысла песни? Всё же сравнение с Мастроянни звучит у Высоцкого в шутку, не претендуя на смысловые глубины.

Но главной - столь же объективной, сколь и подспудной - причиной кризиса издания было, на наш взгляд, вот что. На страницах альманаха были поставлены и в первом приближении осмыслены в основном традиционные литературоведческие проблемы: лирический герой, традиция, жанр, хронотоп. «Первый слой почвы» высоцковедения был снят. Для того, чтобы «копать» дальше, нужна была какая- то пауза, остановка. Или, может быть, расширение обзора, выход в контекст - не столько «барочно-романтический», сколько ближайший
- например, бардовский. Филологи почувствовали, что масштаб Высоцкого проявится отчётливее, если попытаться очертить историкокультурные контуры фигур хотя бы двух других крупнейших бардов, работавших в авторской песне одновременно с ним. Не случайно в альманахе есть специальные разделы, посвящённые Галичу и Окуджаве (II) и включающие интереснейшие материалы - например, перепечатку полемики о творческих отношениях Галича и Высоцкого из нью-йоркской газеты «Новое Русское Слово» (1997) с редакционным послесловием «Мира Высоцкого», эмоциональное эссе М. Муравьёва (В. Б. Альтшуллера) об «окуджавском» Арбате, составленный
А. Е. Крыловым библиографический указатель публикаций стихотворений Окуджавы (правда, указатель напечатан вне раздела). Есть в альманахе и «общий» раздел «Окуджава - Высоцкий - Галич» (Ш/1,IV). А в двух следующих главах нашей книги, посвящённых соответственно литературе о Галиче и Окуджаве, читатель будет встречать уже знакомые ему фамилии высоцковедов, расширивших со временем свой научный диапазон.

Между тем после прекращения выпуска альманаха Музей попытался продолжить (точнее, завершить) его линию, выпустив сборник материалов Третьей международной конференции, состоявшейся в марте 2003 г.). Сборник, как и выпуски альманаха, содержит немало ценных статей (например, типологическое сопоставление «Погони» Высоцкого и «Погони» поэта девятнадцатого века Фёдора Глинки в статье И. А. Каргашина или интерпретация С. В. Свиридовым «Песни космических негодяев» как своеобразной поэтической реплики на насаждавшуюся в советское время теорию «научного коммунизма»), но сам уровень издания - уже иной. Статьи напечатаны, как явствует из редакционного предисловия, «в авторской редакции». Однако, напрасно составитель альманаха пошёл таким путём. В «авторских редакциях» нет единообразия; например, по-разному оформлены сноски, а кое-где видна просто небрежная недоработка текста. Статьи не распределены по разделам, идут «сплошняком», отчего статья, думается, тоже проигрывает. В том же предисловии сообщается, что «материалы, публикуемые в сборнике, прошли строгий отбор редколлегии». Но нам доподлинно известно, что не все поименованные на обороте титульного листа члены редколлегии были ознакомлены с материалами сборника (как это всегда делалось в «Мире Высоцкого»), и более того: не все члены редколлегии, полностью «переписанной» из уже не существовавшего к тому времени альманаха, были поставлены в известность о том, что они и здесь тоже являются членами редколлегии. Нет, это был уже не «Мир Высоцкого», а нечто другое.

Место альманаха же в истории АП-ведения уникально: на его страницах оформились основные направления изучения творчества поэта, была систематизирована научная информация, привлечён широкий круг учёных из России и других стран, задана планка требовательности (хотя, конечно, опубликованные статьи не могли быть удачными в равной степени; мы касались здесь по преимуществу лучших - но далеко и не всех лучших), совершён выход в контекст - в том числе бардовский, что оказалось особенно важно для дальнейшего развития науки об авторской песне.