Александр Звинцов

Выбор же основного поэтического материала тоже порой вызывает вопросы. Если монография посвящена специально авторской песне, то уместно ли в ней широко привлекать для анализа стихи, авторами не певшиеся? Особенно это бросается в глаза в разделе об Окуджаве. Мы понимаем, что поэт «един в двух лицах», но всё же у песни есть своя специфика, и она в статье просматривается не очень чётко (не считая Введения, где как раз содержится обзор интерпретаций самого понятия «авторская песня»). Здесь скорее очерки о нескольких замечательных поэтах, объединённых в направления, а важнейший для данной темы «общий знаменатель» - песенность (С. В. Свиридов) - почти не заметен. В анализе же доминирует содержательное, тематическое начало; если и привлекается какая-то крупная теоретическая категория (например, хронотоп - применительно к поэме Кима «Московские кухни»), то делается это бегло и вне опоры на богатую теоретическую литературу вопроса (хотя бы на классические труды Бахтина).

Ещё одна статья об авторской песне написана
А. Г. Михайловской. Нейтральное название книги - «Авторская песня России» - уточняется подзаголовком «Этнокультурологический вектор». Что именно это означает и как должны здесь соединиться (да ещё на литературном - то есть филологическом - материале) две хотя и близкие, но всё же разные науки - из текста работы не очень ясно. На самом деле ни этнографии, ни культурологии в статье нет (как нет и филологии).

Есть сведения общего характера о бардовских фестивалях, об отдельных бардах (порой содержащие странные утверждения - например, о том, что «за свою жизнь Окуджава написал около 400 песен»;

вообще-то их почти втрое меньше). Если под «этнокультурологическим вектором» А. Михайловская подразумевает изображение «истории и повседневности в песнях бардов» и «Образ России в эпосе авторской песни» (таковы названия двух разделов; над смыслом обязывающего термина «эпос» автор книги при этом не задумывается), то это называется иначе и проще: тематический анализ. Этнология тут ни при чём, как ни при чём она и там, где автор книги пишет о «народно-литературных традициях в авторской песне»; тут нужно говорить о сравнительно-историческом литературоведении, одна из задач которого - выявление творческих влияний. Кстати, термин «народно-литературные» изначально неверен. Грамотнее было бы сказать: фольклорно-литературные, но такими тонкостями автор книги не задаётся.

Зато «этнолог» А. Михайловская задаётся вопросом о составе крови известных бардов. Широким жестом причисляя на с. 84 классиков авторской песни «к российской этнической общности», она не забывает уточнить, кто из них по крови еврей, кто еврей наполовину, а у кого ещё какая кровь в жилах.

Но отсутствие научной базы и методологии - это, оказывается, ещё полбеды. А. Михайловская обильно заимствует чужой материал, не считая нужным закавычивать его и ссылаться на истинных авторов. Вот, например, читаем мы на страницах её книги такое: «В творчестве поэтов, чутких к народной традиции, важное место занимает образ ворона, обладающий глубокой мифологической семантикой. Питающаяся падалью, издающая зловещий крик чёрная птица связана с царством мёртвых, со смертью, с кровавой битвой» (с. 104).

А вот для сравнения цитата из работы Е. В. Купчик, опубликованной шестью годами прежде: «В творчестве поэтов, чутких к народной традиции, важное место занимает образ ворона, обладающий глубокой мифологической семантикой. Питающаяся падалью, издающая зловещий крик чёрная птица связана с царством мёртвых, со смертью, с кровавой битвой»48. Похоже, не правда ли?
Другой пример из книги А. Михайловской: «Обращаясь к четырём эпохам, Высоцкий (в цикле «Из истории семьи.» - А. К.) не ограничивается декоративным воспроизведением деталей типа “набедренных шкур” или рыцарского “забрала”. В каждом случае он проникает в социально-психологическую суть эпохи, даёт некую модель её» (с. 219). Это место весьма напоминает фрагмент другой, тоже более ранней, работы: «Обращаясь к четырём эпохам, Высоцкий не ограничивается декоративным воспроизведением исторических деталей типа “набедренных шкур” или рыцарского “забрала”»49, и далее - по тексту.

Но чаще А. Михайловская подходит к переписыванию творчески, «не ограничиваясь декоративным воспроизведением» чужих слов, а слегка меняя сами слова или их порядок; наверное, она ощущает при этом творческое удовлетворение от переработки чужого текста. И то сказать: это полезнее, чем копировать слово в слово.
Ну, скажем, могла бы она заимствовать из книги И. А. Соколовой такой пассаж: «Герои названных “цыганских” песен Высоцкого, так же, как и кочевые цыгане, движутся в пространстве, погружаясь в мир природы.»

Но она хочет выглядеть оригинальным автором и изменяет текст таким образом: «Все герои “цыганских” песен Высоцкого, так же, как и кочевые цыгане, движутся в пространстве, на природе.» (с. 142). И правильно: на природе звучит лучше. Представляется сразу «шум, костёр, и тушёнка из банок». Такой вот «этнокультурологический вектор».

В некоторых работах авторская песня (и творчество отдельных бардов) трактуется с христианских позиций. В рамках нашей книги на этом можно было бы и не останавливаться (ибо проповедники - не филологи, разговор здесь идёт на совсем ином языке), но при нынешней идеологической конъюнктуре (всё более заметная экспансия церкви в государственную жизнь - в частности, в процесс образования) совсем умолчать об этом невозможно.

Пример (сравнительно лояльный) такого подхода - статья священника Михаила Ходанова , в которой предложена следующая «расстановка сил». Окуджава - «сугубо советский поэт», который «был практически равнодушен к теме патриотизма, православного возрождения России и всю жизнь был по-декабристски увлечён идеями гуманизма (то есть религии человекобожия) как альтернативы христианству» (с. 82, 83).

Правда, он был крещён перед смертью, но автор книги ошибается, когда предполагает, что это произошло добровольно - известно, что поэт был в этот момент уже в бессознательном состоянии. Галич, в последние годы жизни испытывавший «нелицемерную тягу» (с. 96; «тяга» бывает и «лицемерной»?) к православному храму, всё же жил под властью идеи «заманчивого богоизбранничества» (там же) - речь идёт, конечно, о еврействе. Разговор, как видим, переведён из социального плана в религиозный: думается, известный эпизод крещения Галича в начале 70-х годов был актом не столько веры, сколько отчаяния от духоты советского режима, а еврейская тема не была для поэта религиозно-национальной: его волновала трагедия еврейства в двадцатом веке. Высоцкий, симпатичный автору книги тем, что «затронул сердца многих людей, пробудив в них смутную тягу к положительным гражданским началам» (с. 11; «гражданские начала» бывают и «отрицательными»?), подспудно «тянулся к Богу», но мешали «искушения пьянством, блудом и разного рода эпатажными выходками» (с. 21), подогретые ещё его окружением - «беспокойным, пустым, суетным и растленным нравами» (с. 53), «московским диссидентством» с его «отъезженческими настроениями» (с. 55). Вот такая простая схема «искушений», используемая всегда, когда священники пишут о литературе - о Пушкине ли, о Толстом ли (они оба упомянуты и Ходановым), о Высоцком. Спорить тут не о чем.