Александр Звинцов

Вообще «волчья» тема оказалась одной из сквозных в альманахе: связанные с нею работы появлялись в разных выпусках. Такова статья А. Е. Крылова (II), в которой «Охота на волков», нередко напрямую соотносимая с травлей поэта в печати в 1968 году, рассматривается в более широком общественном контексте одного из самых мрачных годов брежневской эпохи, отмеченного реакционной внутренней и внешней политикой властей (преследования инакомыслящих, ввод войск в Прагу.).

Такова и статья С. В. Свиридова «Конец ОХОТЫ. Модель, мотивы, текст» (VI), где внимание исследователя сосредоточено в основном на второй песне «волчьего» цикла, но сверхзадачей оказывается, как и в работе Д. И. Кастреля, сопоставление её с первой песней. По мнению С. В. Свиридова, «поздняя вещь сложнее и трагичнее ранней, за счёт тех сомнений, которые воплотились в ней.» Она «выражает философскую рефлексию о границах человеческой свободы вообще» (с. 159), и для позднего Высоцкого это в самом деле показательно. Есть в альманахе и другие работы об этих песнях (Ш/1, V).

Перспективна уже по самой постановке проблемы статья М. Н. Капрусовой «Влияние профессии актёра на мироощущение и литературное творчество В. Высоцкого» (V). Автор прослеживает проявление в творчестве поэта театральной традиции на нескольких уровнях: «через отражение в стихах актёрского психологического склада автора; через влияние на литературное творчество сыгранных ролей, репертуара театра; через сложность построения образа лирического героя; через отражение в стихах жизненных ролей автора» и так далее (с. 419).

Эти положения не голословны: они подкрепляются многочисленными конкретными наблюдениями. Например, обращение к поэзии Маяковского, легшей в основу таганковского спектакля «Послушайте!», позволяет услышать у Высоцкого несколько не отмечавшихся прежде «маяковских» реминисценций, а известная своей сложностью проблема лирического героя Высоцкого получает новый поворот при сопоставлении его творческого опыта с опытом Вертинского: у обоих художников лирический герой «всегда отдаёт себе отчёт, когда начинает не быть, а казаться, и иронизирует над собой и окружающими, которые ничего не замечают (ловятся на произнесённое я)» (с. 410; разрядка и курсив М. Н. Капрусовой). Правда, последнее сопоставление звучало бы убедительнее, обратись исследовательница не к стихотворениям Вертинского, которых Высоцкий скорее всего не знал, а к популярным, бывшим на слуху, «ариеткам» его. А что касается Маяковского, то в пользу концепции М. Н. Капрусовой могло бы сработать исследовательское уточнение, какие именно тексты Маяковского звучали в спектакле.

Естественно, наследие Высоцкого привлекло внимание и языковедов; особенно подробно лингвистические аспекты его рассматриваются в пятом выпуске, где составлен даже специальный большой раздел «Стихия языка». Раздел открывается глубокой и насыщенной работой Л. В. Кац «О некоторых социокультурных и социолингвистических аспектах языка В. С. Высоцкого». Творчество барда рассматривается здесь в контексте «гигантской проблемы “огосударствленного” искусства», объективно не справлявшегося с одной из поставленных перед ним «сверху» задач - «внесением элитарного эстетически значимого слова в массовое сознание» (с. 144, 145). Эту миссию - «абсолютно частным путём, без какой-либо поддержки огосударствленного искусства» (с. 153) - взял на себя и выполнил именно Высоцкий. Это стало возможно, как считает Л. В. Кац, прежде всего за счёт устности творчества поэта и её составляющих (устность собственно речевая; театральный и музыкальный компоненты; устность, идущая от звуковой природы поэтического слова). Далее, автор статьи выявляет у Высоцкого пути «репрезентации в структуре текста традиционных мотивов русской классики» - путь «прямой» (в виде «этических максим и императивов») и путь «обратный» («отталкивание от легко узнаваемых штампов канонизированной русской классики»; с. 153, 154). Наконец, опираясь на текстологические принципы А. Е. Крылова, филолог придаёт принципиальное значение особой диалектике письменного и устного, когда «в <.> сфере господства устности живёт, во-первых, первичная текстовая структура, начавшая своё существование в письменном тексте, а во-вторых, на уровне приёма Высоцкий широко пользуется чисто текстовым приёмом циклизации» (с. 156; проблеме циклизации у Высоцкого, кстати, посвящены несколько статей в пятом выпуске). Из всего этого и складывается удавшийся уникальный эксперимент художника, «прояснявшего и возвышавшего массовое сознание путём персонификации контактов с текстом его носителя» (с. 157). По прочтении статьи возникает вопрос и о других крупных бардах, в творчестве которых, наверное, тоже по-своему проявляются отмеченные Л. В. Кац признаки. Что «помешало» им проделать в итоге ту же культурную работу, если опыт Высоцкого, по мнению исследовательницы, оказался в своём роде единственным?

В этом же разделе (а также в прочих выпусках альманаха; мы по-прежнему говорим о пятом) помещены исследования крылатых выражений в поэзии Высоцкого (С. Г. Шулежкова), фразеологизмов (А. В. Прокофьева) и другие лингвистические работы. Интересна и перспективна работа В. П. Изотова «Филологический комментарий к творчеству В. С. Высоцкого. Проект», намечающая основные направления лингвистического описания поэтического мира художника (толковый словарь языка; словарь одного текста; словарь одного слова; «лингвовысотинки» - авторская игра слов, фразеологизмов и так далее.

Свои идеи филолог частично реализовал в серии брошюр, вышедших в Орловском госуниверситете до и после этой программной статьи.66) Есть и небольшая статья Е. Р. Кузнецовой о «музыкальном компоненте»: автор полагает, что музыкальность присуща поэзии Высоцкого как таковой, даже независимо от наличия мелодии и аккомпанемента. Это проявляется в звукописи, в использовании музыкального приёма крещендо (нагнетания), в повторах и контрастах. Это исследование продолжает линию изучения поэтикомузыкального синтеза в творчестве Высоцкого, начатую работами
Л. Я. Томенчук (см. первую главу) и Н. Шафера; кстати, логично было бы увидеть в статье Е. Р. Кузнецовой ссылки на предшественников, но таких ссылок, к сожалению, в ней нет.

Особое направление в альманахе связано с историей высоцковедения - науки хотя и совсем молодой, но к концу 90-х уже имевшей свой «Архив» (название соответствующего раздела). Так, спустя пятнадцать лет после публикации первой филологической статьи о Высоцком, написанной С. И. Кормиловым (см.: Русская речь. 1983. № 3), в альманахе опубликованы воспоминания автора о работе над ней и о трудностях, с которыми она проходила в печать в «андроповском» году (имя Высоцкого, напомним, было в ту пору полузапретным). Здесь же - текст первоначального её варианта, в журнале отвергнутого, и далее - текст варианта второго, «относительно проходимого», но всё же подвергшегося «смягчающей» редактуре. «Мир Высоцкого» напечатал этот текст в восстановленной авторской редакции (II).