Александр Звинцов

Первая - влияние традиционного фольклора, то есть фольклора, сложившегося до двадцатого века. По мнению исследовательницы, творческий интерес бардов к традиционному фольклору обусловлен тем, что «в 50-60-е годы интеллигенция воспринимала фольклор как что- то непохожее на советские массовые песни» (с. 55). В этом смысле естественность выраженных в фольклоре чувств отвечала устремлению авторской песни к непосредственности и простоте.

Но смысловая сердцевина книги заключена в анализе влияния фольклора нетрадиционного (таким определением пользуется автор книги), сложившегося уже в двадцатом столетии, а также традиции бытового романса и лирической песни 30-х-40-х годов. В этой части работа И. А. Соколовой наиболее концептуальна. Это как раз те корни, которые питали авторскую песню непосредственно; это традиция ближайшая - кстати, зачастую преломлявшая в себе и традицию «высокой» культуры. Исследовательница полагает, что в большом массиве советских песен «источником авторской песни может быть разве что лирическая <.> ветвь, нашедшая выражение в бытовом и эстрадном жанре, и главным образом - лирические песни военных лет. В свою очередь их интонационным истоком были городские лирические песни (бытовой романс)» (с. 88). Другими словами - барды оценили в официальном и, так сказать, неофициальном песенном искусстве то, что давало выход интимному переживанию и тем самым зачастую объективно противоречило доктрине советского искусства как изображения «борьбы и труда».

«Неудовлетворённая потребность интеллигента в лирике» (с. 107) нашла своё выражение, по мнению И. А. Соколовой, и в интересе к уличной песне. Автор книги корректирует расхожее мнение о блатном фольклоре как важном источнике авторской песни. Нет, уточняет она на основе анализа многочисленных источников: блатной фольклор имел довольно узкую сферу распространения, а вот уличная песня звучала повсеместно. Амнистии 50-х годов добавили в этот широко распространённый песенный «гипертекст» и песню лагерную, которую тоже путать с блатной не следует. Весомым источником авторской песни исследовательница считает и песню кружковую (термин предложен ею же), в том числе студенческую (здесь ею вводятся в научный оборот материалы рукописных студенческих песенников эпохи Оттепели). В целом концепция И. А. Соколовой необычайна важна для полноценного современного представления об истории и генезисе авторской песни.

Раздел «Первые российские барды» включает очерки об Окуджаве, Анчарове и Визборе. Они (во всяком случае, второй и третий) по праву могут быть названы пионерскими, ибо являют собой, в сущности, первый опыт целостного литературоведческого анализа творчества названных поэтов. Объединив же содержательные статьи «“Цыганская”» тема в авторской песне» и «От экзотики к этической утопии» в раздел «Два характерных мотива», автор явно поскромничал. Здесь не «два мотива», а две важнейшие темы, и важнейшие не только для авторской песни, но и для всей русской культуры. Наконец, завершает статью насыщенный обзор «Авторская песня и русская поэтическая традиция», в котором компактно обобщаются разнородные литературоведческие материалы по данной проблеме. Автор в основном довольствуется скромной позицией наблюдателя, но обзор вполне отвечает жанру всей книги, а статью мы бы назвали фундаментальным трудом, ибо она задаёт всему АП-ведению базу концептуально осмысленных фактических данных.

По сравнению с исследованием И. А. Соколовой, статья Л. А. Левиной «Г рани звучащего слова. Эстетика и поэтика авторской
песни» написана более свободно, и это видно даже из её метафорического «журналистского» заглавия, как бы говорящего: не верьте слову «монография» в выходных данных, здесь представлены только некоторые «грани» явления. В самом деле - перед нами сборник очерков об отдельных темах, жанрах, именах.

Отнюдь не «монографическая» приблизительность и даже размашистость бросается в глаза уже в первом очерке, имеющем опять-таки метафорическое название «Круговорот песен в России, или Что и как пели в России в последние двести лет». Для того, чтобы разобраться, «что и как пели», оказалось достаточно двух десятков страниц. В ход идёт то, что лежит под рукой: пение Ростовых в «Войне и мире», рассказ Тургенева «Певцы», романс Рахманинова на стихи Бекетовой «Сирень», предисловие В. Е. Гусева к двухтомнику «Песни русских поэтов».

Есть ссылка на Ю. Лотмана и цитата из В. Библера (как же иначе, это хороший тон), но не упомянуто ни одно специальное исследование по истории русского романса, по проблеме «литература и фольклор». Даже на специальную АП-ведческую литературу автор ссылается крайне редко44. Поэтому когда Л. А. Левина пишет, что в середине двадцатого века «вытесненная на задворки официальной культуры “образованная” поэзия опрокинулась в фольклор во всей его пестроте - в песни лагерные, дворовые.» (с. 20), - воспринимаешь это (особенно на фоне работы И. А. Соколовой) как не подкреплённую конкретным материалом декларацию, а до смысла очередной авторской метафоры («опрокинулась в фольклор») даже и не добираешься.

Дальнейшее чтение книги подтверждает верность первоначального впечатления. Вновь сталкиваемся с недоказанными, необязательными положениями, которые мы почему-то должны принимать на веру. Вот, например, автор сообщает, что «так называемая (? -
А. К.) авторская песня» на сегодняшний день включает «не менее 100 000 поэтических текстов», одним из признаков которых является соответствие уровню «высокой» поэзии «в смысле стихотворной техники, глубины содержания и богатства жанрового репертуара» (с. 47). Да есть ли - что там в авторской песне! - во всей русской поэзии 100 000 стихотворений, которые могут быть названы «высокой» поэзией? И кто их считал?

Ну ладно, пусть это курьёз.
Но не всё ясно и в серьёзном.
Когда встречаешь в статье очерки о жанровой традиции баллады или басни в авторской песне, хочется спросить: а почему именно эти жанры? Почему нет, например, очерка об элегии, явно характерной для творчества Окуджавы или Клячкина? Читая очерки о поэзии Визбора и Ланцберга, и подавно недоумеваешь: по какому принципу для персонального анализа отобраны только эти две фигуры? Сами очерки написаны, как нам кажется, неплохо.

Так, в первом из них содержится тонкий анализ мотива луны в песнях Визбора, выдающий в авторе статье особое пристрастие и к мотивному анализу как таковому, и к поэзии данного барда (хотя приходится ещё раз удивиться тому, что автор не обратился к пусть небольшому, но всё же специальному исследованию по этому вопросу). Ничего не имеем и против Ланцбер- га, но ведь есть авторы покрупнее. Вновь выбирается то, что ближе, понятней, обдуманней. Но это уже не монография.

Одним словом, главный недочёт книги Л. А. Левиной - в её несоответствии заявленному научному жанру. На самом деле она пишет не монографию, а скорее популярную работу, где за видимостью научности кроется очень субъективный, очерковый, эссеистический подход. Популярный характер издания проступает и в стиле, отнюдь не академическом («окололитературная халтура», «блаженной памяти ХХ век».), и в обильном цитировании песен, неоправданно (для монографии) увеличивающем объём книги. Если статья адресована специалисту по авторской песне, то нет смысла приводить в ней полный текст, скажем, «Городского романса» Галича: специалисту он хорошо известен. Если же адресатом книги является читатель неподготовленный, с материалом знакомый слабо - то так и надо сказать.