Александр Звинцов

Тенденция обозначить важнейшие составляющие поэтического мира Окуджавы заметна в целой серии статей альманаха. Так, М. А. Александрова обращается к мотиву розы в контексте темы творчества в лирике поэта . «Парадокс Окуджавы, - полагает исследовательница, - в том, что именно роза, наделённая общепонятной, на первый взгляд, семантикой привносит сложность в любую тему, проблематизирует очевидное» (с. 322). Впрочем, окуджавская роза в этом смысле наследница розы пушкинской. Пушкин «возвращает условному цветку поэзии образный потенциал» (с. 325; курсив М. А. Александровой); Окуджава же полтора столетия спустя строит свой образ розы обычно на неожиданных оксюморонных мотивах, чем и обеспечивается «образный потенциал» благородного цветка (роза красная в бутылке; пылали розы, гордые собою; то берёзы аромат, то дыханье розы). Да и сама идея розы у Окуджавы в каком-то смысле тоже оксюморонна: «Оттеняя врождённую “ограниченность” человека, роза в то же время обличает и его максималистский порыв к совершенству, выраженный под видом смирения и самоотречения» (с. 335). Думается, такая трактовка вполне вписывается в поэтический мир Окуджавы, всегда интересный как раз парадоксальными смысловыми и стилевыми ходами.

Работа С. В. Свиридова «Поэтические константы Окуджавы» столь насыщенна и концептуальна, что напоминает конспект целой монографии. Скромно именуя свою статью обзором «основных взаимосвязей элементов внутри поэтического мира Окуджавы» (с. 336), филолог не только выделяет такие элементы (например, поэтика детства, упрощённое сниженное выражение, представление абстрактного в конкретном, и так далее), но ещё и классифицирует каждый из них. Скажем, окуджавская поэтика детства включает, по наблюдениям С. В. Свиридова, «малый масштаб», слова с уменьшительными суффиксами, игровые художественные приёмы. «Исходным пунктом описанной системы, - полагает автор статьи, - является мысль о ценности изначального истинного состояния и, соответственно, желание не утрачивать его либо вернуть, если оно потеряно» (с. 347).

Проблема художественного мира поэта затрагивается, конечно, не только на страницах «Голоса надежды». Монография М. И. Жука посвящена трём ключевым концептам поэтического мира Окуджавы
- Вере, Надежде, Любви.
Подготовлена она на основе кандидатской диссертации, и в этом заведомо есть некое противоречие. Кандидатская диссертация, по ВАКовскому определению, является научно-квалификационной работой, а монографии второй из этих признаков не нужен: она важна только научной значимостью, а написал ли её кандидат наук, доктор ли - не важно. Так вот, работа М. И. Жука, бесспорно, свидетельствует о том, что автор, как пишут в отзывах для защиты, «заслуживает искомой степени», но каков её вклад в науку? Первая - теоретическая - глава представляет собой обзор исследований по проблеме концепта; во второй подробно рассматривается значение трёх упомянутых концептов в лирике Окуджавы. Рассматривается подробно (и в самом деле квалифицированно), на историкокультурном фоне, с привлечением многочисленных поэтических цитат (кстати, напрасно автор пользуется неряшливым, содержащим множество опечаток и сокращённым посмертным переизданием сборника Окуджавы «Чаепитие на Арбате» 1998 года, а не прижизненным оригинальным изданием 1996-го; см. об этом ниже), с выявлением нюансов, с многочисленными тонкими наблюдениями. Но итоговая мысль о том, что каждый из этих концептов «выражает желание Б. Окуджавы исправить дисгармоничную, ущербную реальность: ВЕРА и ЛЮБОВЬ сакрализуют тот объект, на который они направлены, НАДЕЖДА становится верой в возможность перемен к лучшему, прихода чего-то благоприятного, триединый концепт ВЕРА-НАДЕЖДА-ЛЮБОВЬ выражает возможность духовного спасения.» (с. 230) - так вот, эта мысль для монографии (не для кандидатской диссертации!) звучит как-то бледновато и как нечто само собой разумеющееся. Может быть, для неё хватило бы и подробной статьи.

Основу книги С. С. Бойко111 составили три доработанные главы кандидатской диссертации, защищённой в 1999 году. Они посвящены соответственно метафорам высших сил в творчестве поэта («Бог, природа, судьба, провиденье.»), средствам художественной выразительности и литературным перекличкам (цитаты и реминисценции).

Материал этот, как выясняется, нисколько не устарел за десятилетие с лишним, и остаётся только сожалеть, что он поздновато вводится в научный оборот и не был широко доступен исследователям все эти годы (впрочем, некоторые этюды - об образе музыканта в лирике Окуджавы и Мандельштама, о поэтическом диалоге с «Рождественским романсом» Бродского - в своё время были опубликованы). Например, анализ поэтической техники Окуджавы - его метафоричности, звукописи, ритмики - проделан тонко и убедительно, с пристальным вниманием к «мелочам», которые на поверку оказываются вовсе не мелочами.

В статью включены и явно позднейшие материалы, касающиеся уже не столько поэтики, сколько «содержания» (как писали в советское время) творчества поэта. Эти главы обычно короче; здесь (в отличие от глав «диссертационных») ощущается диспропорция между масштабным названием главы и сравнительно скромным объёмом её и сравнительно узким реальным ракурсом исследования. Скажем, от главы с названием «Ранняя лирика и песенное творчество Окуджавы в литературном контексте оттепели» ждёшь развёрнутого исследования, которое само по себе могло бы претендовать на уровень если не монографии, то большой статьи в несколько авторских листов. Между тем, основная идея главы - идея об отказе поэта в годы его творческого становления «от иллюзий сталинизма», от «классового смысла» искусства - варьирует сказанное в предыдущей главе об «экзистенциальной парадигме» (Г. А. Белая) поколения, к которому принадлежал поэт и которое пережило этот мировоззренческий перелом. Всё так, но мысль об отходе Окуджавы от «революционно-радикальной» парадигмы в сторону парадигмы гуманистической, как нам кажется, давно уже предполагается сама собой, и сам поэт на исходе жизни многократно говорил об этом. Но уж коли автор книги об этом пишет, то и поиск аргументов мог бы быть расширен. Так, мы не стали бы придавать (в рамках заявленной широкой проблемы) столь большого значения обнаруженному С. С. Бойко автографу песни «Не бродяги, не пропойцы.» (1957), хотя и понимаем радость учёного, нашедшего неизвестный прежде документ. Делать на основании графических особенностей текста далеко идущие выводы о степени влияния на лирику Окуджавы советской поэтической традиции - рискованно: для этого надо располагать множеством автографов поэта той поры и сравнивать их между собой.

При чтении Заключения ловишь себя на мысли, что оно предназначено. для какой-то другой книги. А именно - для книги о творческой эволюции Окуджавы - причём не только поэта, но и прозаика. Здесь постоянно упоминаются - и даже являются «опорными» его романы и «малая проза». Но ведь в той статье, о которой мы сейчас говорим, проза не анализировалась; у неё даже есть уточняющий подзаголовок: «Поэзия.». И сама творческая эволюция специально (если не считать «смены парадигмы») не рассматривалась. Откуда же взялось деление на периоды, чем оно обосновано? Заключение должно всё-таки вытекать из содержания всей книги. Саму же статью, представленную читателю как «монография», логичнее было бы сопроводить подзаголовком «Этюды о поэзии Окуджавы».

А периодизация, надеемся, будет подробно и аргументированно раскрыта в новых трудах исследовательницы.112
Замечательно, что все четыре вышеназванных автора, говоря вроде бы о разном и при этом «не сговариваясь», сошлись в чём-то главном - в том, что один применительно к творческому сознанию Окуджавы называет «восстановлением утраченной гармонии» (М. Жук), другая - «порывом к совершенству» (М. Александрова), третий - «ценностью изначального истинного состояния» (С. Свиридов), четвёртая - «разомкнутостью жизни в неведомые высоты» (С. Бойко). Видимо, в этом действительно заключён важнейший нерв поэтического мира Окуджавы, и можно предвидеть дальнейшую разработку этой проблемы.