Александр Звинцов

Некоторые темы двух предыдущих сборников нашли своё продолжение на страницах третьего, вышедшего по итогам ещё одной переделкинской конференции (2005).105 Преобладают здесь по-прежнему работы, нацеленные на выявление литературного контекста творчества поэта. Некоторые «персонажи» нам уже знакомы - например, Бродский (статья Е. М. Петрушанской «“Их величества” у Булата Окуджавы и Иосифа Бродского» - о мотиве королевских титулов); некоторые представлены крупным планом в окуджавоведении впервые. Так, М. А. Александрова анализирует «лермонтовский миф» в творчестве Окуджавы, обращаясь при этом и к лирике («Встреча»), и к прозе писателя - роману «Путешествие дилетантов», в котором «диалог с лермонтовской поэзией формирует целую систему мотивов» (с. 143). Это мотив подверженного ироническому превращению «братского сочувствия», встречи с прошлым, свидания с тенью и так далее. Лермонтовскими аллюзиями, по мысли автора статьи, окрашены в романе сюжет путешествия-бегства героев на Кавказ, тема двойничества. В стихах же Окуджавы образ Лермонтова, как показывает исследовательница, строится «на скрещении смыслов»: «досадное земное несовершенство, осознающее себя лишь в предвидении ухода», и «неполная укоренённость поэта в земном бытии» (с. 147).
М. М. Гельфонд сопоставляет творческое осмысление двумя поэтами, Окуджавой и Мандельштамом, биографической ситуации переезда в Москву (у одного в 1931-м, у другого ровно четверть века спустя), проводит параллели между их «московскими» стихами, отмечая, например, обращение старшего поэта к мотивам городского транспорта («Я трамвайная вишенка страшной поры.»), отозвавшееся, по-видимому, в творчестве младшего, в его известной песне «Полночный троллейбус» и менее известной «Песенке о московском трамвае» («Раскрасавец двадцатых годов.»). А пристрастие Окуджавы-лирика к мотивам непритязательной одежды (старый пиджак и т. п.) могло восходить к обострённому ощущению лирическим героем Мандельштама выпавшей на его долю «эпохи Москвошвея». Кстати, в ходе обсуждения доклада М. М. Гельфонд вдова поэта О. В. Арцимович подтвердила знание самим Булатом Шалвовичем стихов Мандельштама ещё в ту пору (50-е-60-е годы), когда тот был фигурой фактически запрещённой и стихи его не издавались; сам Окуджава в последние годы жизни называл Мандельштама в числе своих любимых поэтов106. Различные литературные аллюзии в рамках «московского текста» Окуджавы (тот же Лермонтов, Дельвиг, Пастернак) затронуты и в работе Н. Н. Кякшто.

Перспективность анализа одного произведения хорошо продемонстрирована статьёй Л. С. Дубшана о песне «Неистов и упрям.» - одной из первых у Окуджавы. Не вдаваясь в сложный вопрос о её творческой истории (поэт относил её к 1946 году; в переписанном рукой его первой жены автографе текст датирован 47-м; свидетельств об исполнении её в те годы нет, между тем как мемуаристы, описывающие студенческий репертуар Окуджавы, едва ли могли бы пройти мимо такого яркого сочинения, если бы они его в ту пору слышали), отметим в работе Л. С. Дубшана проникновение исследователя в важный для поэта впоследствии «новогодний» контекст песни («Прощание с новогодней ёлкой»), точное обращение к мотиву сгорания как «метафоры человеческой жизни, её эфемерности и трагического достоинства» (с. 43). Статья убеждает читателя в том, что в песне действительно «заданы свойства поэтики и лирической философии Окуджавы, вполне развернувшиеся в других его вещах десятилетия спустя - это первофеномен его художественного мира» (там же).
Лирика Окуджавы стала привлекать к себе и лингвистический интерес. В данном сборнике помещена статья А. Урбан-Подолян, в которой рассматривается характерный для стиля поэта приём епитетов - то есть фигура перечисления (термин заимствован у польского филолога Т. Вуйцыка). По наблюдениям автора статьи, этот приём характерен для поздней лирики поэта, звучащей как «жест прощания с самим собой, подведение итогов собственной жизни» (с. 155). Однако фигура перечисления не раз встречается и в более ранних стихах Окуджавы («Кларнет пробит, труба помята, фагот, как старый посох, стёрт, на барабане швы разлезлись.» и так далее), и было бы любопытно проследить хотя бы в общих чертах эволюцию приёма и его смыслового наполнения. Небольшая статья А. Урбан-Подолян вполне оставляет возможность для такого разворота.