Александр Звинцов

Львиную долю объёма всех выпусков альманаха занимают, конечно, литературоведческие работы. Предложенные читателю интерпретации разнообразны и по охвату материала, и по методике, но в большинстве своём они представляют поэзию Высоцкого в историкокультурном контексте. Так, Н. М. Рудник в статье «Добрый молодец, молодая вдова и Родина-мать» (I) даёт ёмкую трактовку творчества поэта как «литературного завершения русского фольклора, его авторского оформления, ставшего возможным в ХХ веке» (с. 335). Ведь именно в ХХ веке «высокая поэзия и народная культура, существующие на протяжении веков в качестве двух противоположных лагерей <.>, приобрели <.> дополнительную нагрузку: противопоставление официального (высокого) неофициальному (низкому)» (там же). При таком подходе Высоцкий оказывается поставлен в большой, охватывающий три-четыре столетия, временной контекст, ибо процесс «превращения литературного творчества в фольклор» начинается на Руси, как полагает Н. М. Рудник, ещё в XVII веке. Панорамность взгляда позволяет исследовательнице свободно обращаться с историко-культурным материалом - от «Повести о Горе-Злочастии» до советской массовой песни 30-х годов. Под пером филолога всё это выглядит как мощный фундамент творчества художника. Конечно, поэтический материал представлен в небольшом этюде выборочно, но он весьма показателен. Это, например, песня «Разбойничья», лирический герой которой в соответствии с национальным типом сознания и поведения соединяет в себе и «грустную думу, тоску-кручину», и «самостоятельные, активные поиски своей доли, судьбы, счастья» (с. 338), или военная песня «Мы вращаем Землю», в «фольклорном» подтексте которой автор статьи тонко почувствовала связь с «представлениями о женщине», с «брачным пиром» (с. 341, 342).

Перспективность рассмотрения поэзии Высоцкого в связи с фольклором подтверждается статьёй Л. Я. Томенчук о «Притче о Правде и Лжи» (I). Она расслышала в песне голос некоего чудака, восклицающего: «Чистая правда со временем восторжествует!» (прежде эти слова печатались без кавычек, то есть как слова автора) - и встречающего спокойно-ироничный авторский ответ: «Если проделает то же, что явная ложь». Такое прочтение (подкреплённое и изысканиями О. Б. Заславского в том же выпуске альманаха) принято в позднейших переизданиях «крыловского» двухтомника. Но дело не только в смысле отдельной строки. Анализ песни, проделанный с опорой на очень ощутимую в «Притче.» фольклорную традицию (сказки, пословицы), позволил сделать неожиданный, но убедительный вывод: в этой песне, «кажется, одной из самых открыто морализующих у ВВ, правит бал не этическое, а артистическое, не человек поучающий, а человек играющий.» (с. 95) Как знать, может быть, у этой идеи в высоцковедении вообще хорошие перспективы?

Статья того же автора о песне «Горизонт» (IV) представляется нам менее удачной. Задаться вопросом: «.остался ли в живых герой гонщик или погиб?» (с. 297) - и в итоге прийти к выводу, что «движение по жизни <.> свойство жизни, в которой не может быть остановки без цели» (с. 305), на наш взгляд, несколько схоластично (и отчасти вторично по отношению к статье самой Л. Я. Томенчук «Я, конечно, вернусь.» - см.: Ш/2). Ну не может, да. Само собой разумеется. Кстати, если уж непременно искать ответ на поставленный исследовательницей вопрос, то любопытно было бы сравнить «Горизонт» с написанными по его следам «Конями привередливыми», где лирическая ситуация в общем аналогична, а исход - смерть, несмотря на явную недооценку этой темы применительно к «Коням.» в позднейшей работе той же Л. Я. Томенчук.

Целую серию статей опубликовал в альманахе С. В. Свиридов. Открылась она статьёй «О жанровом генезисе авторской песни
В. Высоцкого» (I), в которой исследователь связал становление творческой индивидуальности поэта с ироническим пародированием «балладной традиции современного песенного фольклора» (с. 83). В последующих же выпусках печатались статьи по проблематике кандидатской диссертации о художественном пространстве поэзии Высоцкого, над которой филолог в ту пору работал. Процесс творческого поиска его зафиксирован в своеобразной трилогии-триаде статей, в каждой из которых развивались и переосмыслялись идеи статьи предыдущей.

В статье «На сгибе бытия. К вопросу о двоемирии Высоцкого» (II) выявлены отличия творчества поэта от романтического искусства. Получается, что другой (идеальный) мир, столь притягательный для романтиков, у Высоцкого хотя и становится точкой устремления, но лишь на время: его герою обязательно нужно вернуться сюда, в эту жизнь, ценность которой оказывается выше. В другой статье - «Званье человека» (IV) - эта идея оказалась скорректирована. Здесь вместо двоемирия появляется уже троемирие: посреди миров-крайностей находится «секулярное бытие», куда герой Высоцкого «непременно возвращается» (с. 278). Наконец, в следующей работе - «На три счёта вместо двух» - исследователь пытается разрешить противоречие между двумя прежними статьями, полагая, что по ходу творческой эволюции поэта бинарная модель художественного пространства сменилась на тернарную. Согласно этой концепции, «результирующий смысл» поэзии Высоцкого - «апология человека» (с. 117), находящегося как раз между двумя мирами. К этой трилогии примыкает и статья С. В. Свиридова «Поэтика и философия “Райских яблок”» (III//), посвящённая анализу одного из поздних песенных шедевров поэта, в том числе - его текстологии.
Эти колебания и некоторая умозрительность концепции (при всём таланте и высокой филологической культуре автора) обусловлены, может быть, объективной сложностью задачи: ведь через всю трилогию то явно, то завуалировано проходит красной нитью мысль о соотношении творчества Высоцкого с романтизмом. Задача эта чрезвычайно сложна, как вообще сложна задача соотнесения творчества художника новейшего времени с большой историко-культурной моделью, характерной для другой эпохи. Вместе с тем она открывает широкие возможности для интеллектуальных построений. Сближения получаются самые неожиданные. Если, скажем, формулировка «Высоцкий и романтизм» не воспринимается как парадоксальная, то именно так звучит тема «Высоцкий и барокко», заявленная в альманахе двумя статьями С. М. Шаулова, давно и успешно занимающегося Высоцким (см. первую главу), но по основному научному профилю специалиста по немецкой литературе (кстати, в выпуске IV он поместил уже упоминавшийся нами обзор «О Высоцком на немецком», полезный не только содержащейся в нём реферативной информацией, но и собственными филологическими наблюдениями автора).