Александр Звинцов

Вообще литературный контекст творчества поэта разнообразен, и каждая исследовательская удача в этом направлении с новой стороны открывает богатую литературную эрудицию его. Скажем, до статьи Н. Пименова (В. Б. Альтшуллера) «Белая тень» уже была опубликована специальная работа о блоковской традиции в поэзии Г алича79, но оказалось, что тема отнюдь не исчерпана, и вот обнаруживаются не отмеченные прежде мотивы, и даётся тонкий, превосходный анализ песен «Запой под Новый год», «Желание славы», «Новогодняя фантасмагория». Сквозная тема статьи - поэт и толпа; для русской поэзии эта тема, конечно, не новая, но для Галича, как убедительно показывает автор статьи, она связана прежде всего с этим поэтом. Н. А. Богомолов (вслед за О. О. Архипочкиной, автором статьи «Пастернак в творческом восприятии Галича» во втором выпуске) выявляет в поэзии Галича пастернаковские мотивы ; В. А. Зайцев анализирует в жанровом ключе лирическую поэму «Вечерние прогулки», представляя её в широком литературном контексте - от пушкинских и есенинских поэм до произведений Д. Самойлова, В. Соколова, Ю. Кузнецова. Ю. С. Карпухина прослеживает, как отразилось в стихах барда творчество Жуковского, о котором сам Галич говорил как о поэте, любимом им с детства . Есть в сборнике и работы, нацеленные на выявление мифопоэтического контекста творчества Галича, - о библейских мотивах (Р. Ш. Абельская; 3), о «Сталине-боге» (А. В. Борзенко; 2) и образе чёрта (Т. И. Кондратова; 3).

Впрочем, выявление контекста требует осторожности. Нам представляется, что В. Я. Малкина и Ю. В. Доманский, авторы статьи «Мифы о поэтах и автобиографический миф в “Александрийских песнях” А. Галича» несколько увлеклись в расширительном понимании контекста. Анализируя произведения указанного цикла - «Гусарскую песню», «Цыганский романс» и «Салонный романс», посвящённые судьбам соответственно Полежаева, Блока и Вертинского,

- авторы приходят к выводу, что «благодаря памяти имени (Александр; курсив авторов статьи - А. К.) и сущности мифа о поэте в русской культуре, во всех трёх стихотворениях оказался востребован пушкинский биографический миф», разные его грани: в одном случае - оппозиция поэта и власти, в другом - «трагедия личности», в третьем - «оппозиция поэта-бога и толпы» (с. 137). При этом «плеяду Александров в семантике трилогии Галича завершает пятый Александр - сам автор», с его стремлением «отрефлексировать собственную судьбу, вписать её в авторитетный контекст» (с. 138). Последнее утверждение выглядит бесспорным: автобиографические аллюзии поэзии Галича, конечно, присущи. Но вот «четвёртый» Александр (Пушкин) не оказывается ли «лишним» в этом ряду? Такая «надстройка», на наш взгляд, несколько усложняет реальную картину. Да, Галич «примерял на себя» и пушкинскую судьбу, но для этого ему не надо было пользоваться такими обходными путями. Он поступал проще: «Это мне Арина Родионовна Скажет.» («Засыпая и просыпаясь»; курсив наш). Текстуальных же аргументов для «пушкинской» интерпретации «Александрийских песен» у авторов статьи маловато. Скажем, применительно к «Гусарской песне» единственным конкретным доказательством становится упоминание в её тексте лепажевых стволов. Ассоциация явно пушкинская (впрочем, она - и знак эпохи Пушкина и Полежаева вообще), но для столь обязывающей трактовки её всё же недостаточно.