Александр Звинцов

Вторая статья А. В. Скобелева «подоспела» к научной конференции «Новое о Высоцком», прошедшей в Воронеже в сентябре 2009 года. К этому же событию появился другой комментаторский труд, напечатанный «на правах рукописи» специально для обсуждения на конференции и впоследствии переизданный уже как полноценная статья . Помимо сведений собственно комментаторского характера, он содержит подборки авторских высказываний поэта о своих песнях. Вышел и однотомник поэзии и прозы Высоцкого с комментарием
М. А. Раевской, содержащим немало полезных читателю и исследователю сведений.136
В Самаре («вернёмся» ненадолго в этот город) вышла статья М. А. Перепёлкина, задуманная как сравнительный анализ творчества Высоцкого и Бродского.137 Собственно сравнительный анализ занимает в ней немного места - два десятка страниц: это разделы о мотивах сна и сумасшествия у двух поэтов. Написаны они профессионально и концептуально, с проникновением в индивидуальный мир каждого поэта (например: «“Сумасшествие” Высоцкого - это вначале попытка разобраться в том, что именно следует считать вменяемостью и невменяемостью Потом это исследование болезни превращается в высмеивание поголовного сумасшествия “Болезнь” Бродского - это поиск выхода из “помешанной” реальности в другую реальность, в метафизику»; с. 115), но нельзя не заметить, что Бродского в статье явно «больше».

И литературу о Бродском автор знает лучше литературы высоцковедческой: так, в обширном библиографическом аппарате книги мы не нашли необходимых для данной темы ссылок на важнейшие труды А. В. Скобелева и С. М. Шаулова и Н. М. Рудник (упоминавшиеся нами в первой главе). Неравноценен и использованный филологом поэтический материал: искать «природу смеха» Высоцкого в предсмертном больничном стихотворении «Общаюсь с тишиной я.», написанном не в лучшей душевной форме, минуя при этом многие действительно программные стихи, - дело рискованное.

Статья Е. В. Андриенко «Между тоской и свободой. Концепты русской культуры в поэзии В. С. Высоцкого»138 заявлена как монография, то есть - как сугубо научное издание. Какой вклад вносит она в высоцковедение? Рассматривая соответственно в трёх главах «концепты» тоски, свободы и судьбы, автор излагает материал в описательной манере, порой склоняясь даже к пересказу песенных сюжетов, например: «В стихотворении “Красивых любят чаще и прилежней.” среди красивых, весёлых, молчаливых девушек предпочтение отдаётся той, которая читает грустные романы, то есть, очевидно, и сама обладает способностью грустить.» (с. 43; курсив Е. В. Андриенко). Очевидно, обладает. Стоит ли ломиться в открытую дверь и доказывать, например, что «слово маета (маяться, отмаяться) близко по смыслу слову тоска и служит выражению того же концепта - как он представлен в творчестве поэта» (с. 53).

Близко
- но что из этого следует, кроме констатации факта? Вот употребил поэт в одной из песен, как отмечает Е. В. Андриенко на с. 81-82, глагол «вольничать». Ею приведены словарные значения этого слова. Но дальше - опять ничего. Где же научный анализ? Много информации - и минимум филологии.

Впрочем, и информация не всегда точна. Строка «Чтоб в страданьях облегчения была» содержится не в стихотворении «Я тут подвиг совершил.», как сообщает Е. В. Андриенко на с. 49, а в песне «У тебя глаза - как нож». Строки «От былой от вольности Давно простыл и след» звучат не в песне «Про любовь в каменном веке», как опять же полагает автор книги (с. 81), а в стихотворении «Много во мне маминого.». Плюс к тому: автор не использует некоторых программных для выбранной проблемы работ - не только всё тех же книг А. В. Скобелева и С. М. Шаулова, Вл. И. Новикова, Н. М. Рудник, но и диссертации Н. В. Закурдаевой о концептосфере поэта (Орёл, 2003), а также диссертации Е. И. Солнышкиной как раз по проблеме свободы в творчестве Высоцкого, защищённой в Ставрополе в 2005 году.

Последняя работа издана теперь в качестве монографии автор которой выбирает, на наш взгляд, рациональный и вполне приемлемый путь: не впадает в последовательное описание материала, само обилие которого (с темой свободы у Высоцкого связано буквально всё!) грозило бы просто-напросто поглотить вектор и смысл научного поиска, а обращается (опираясь при этом на философский контекст эпохи Высоцкого), к узловым творческим проблемам.

Так, рассмотрев ряд произведений, включённых в «изначальную пространственно-психологическую модель тюрьма несвобода», Е. И. Солнышкина обращается к теме побега заключённых из лагеря, представленной у поэта несколькими песнями разных лет. В этом убедительном параграфе ей, как нам кажется, особенно удался анализ песни «Был побег на рывок.», демонстрирующий органичность мо- тивного анализа и для исследователя, и для темы работы. Здесь тонко подмечены и рассмотрены, скажем, символические мотивы креста, ночи, и довольно неожиданные, «бытовые» - трубы и крана («.Всё взято в трубы, перекрыты краны - Ночами только воют и скулят. ») и др. Всё это, конечно, обогащает в нашем восприятии поэтический мир Высоцкого. Думается, он предстал бы в работе ещё более насыщенным, если бы автор обратил внимание на ощутимое присутствие в «уголовных» песнях художника комического, иронико-пародийного начала. Например, песня «Я в деле» трактуется (на с. 64) как-то слишком уж серьёзно, а ведь в ней поэт и пародирует штамп официозной советской риторики (в наш трудный век), и иронизирует над нарочито облагороженным образом героя, которому представитель власти «мешает» вести образ жизни преступника.

Очень удачный ракурс избран автором диссертации в главе, где проблема свободы рассматривается в основном на материале более поздней ролевой лирики поэта, воплощающей тему человек и машина. Сама эта тема (лучше сказать - проблема) порождена двадцатым столетием, эпохой научно-технической революции, и Высоцкий в этом смысле - истинный сын своего века.

Анализируя «Песню лётчика», «Песню самолёта-истребителя» и другие произведения, Е. И. Солнышкина справедливо пишет о том, что в них воплотился «закон единства и борьбы противоположностей». Прямое применение философского термина к поэтическому материалу нисколько не выглядит здесь натяжкой: действительно, Высоцкому как мало кому из его современников удавалось выразить в наглядных и пластических образах глубинные антиномии человеческого бытия. Нам даже кажется, что термин диалектика мог бы звучать в монографии почаще

- настолько органичен он для разговора о Высоцком.
Довольно курьёзную «монографию», да ещё на хорошей бумаге и в богатом переплёте, да ещё двумя изданиями, выпустил Я. И. Корман.140 Всё творчество поэта сводится здесь к намёкам на советскую власть. Скажем, эпизод «Зарисовки о Ленинграде», где «получил по морде Саня Соколов» за то, что «пел немузыкально, скандалил» - не что иное как предсказание травли поэта в печати, «которая начнётся через год» (с. 23). В песне «Погоня» «лес стеной»
- «олицетворение (почему, кстати, лес - олицетворение? - А. К.) советской власти» (с. 104); в «Диалоге у телевизора» (её сюжет автором книги зачем-то старательно пересказывается) «Пятая швейная фабрика» - опять «олицетворение», на этот раз - «СССР» (с. 235). В «Притче о Правде и Лжи» «лирический герой (Правда) после того, как его обокрала советская власть (Ложь), остался голым» (с. 141). Здесь заодно выявляется весьма своеобразное понимание автором термина «лирический герой». Но верх интерпретации «подтекста» - пассаж о том, что в двух песнях о лётчиках 1968 года «советская власть, разумеется, выступает.

в образе фашистов (!?!? - А. К.), с которыми сражается герой» (с. 27). Нужно совершенно не представлять себе ни психологии Высоцкого, ни отношения к войне в общественном сознании 60-х-70-х годов, чтобы так сказать.