Александр Звинцов

Такой же приём - диахронные параллели - автор книги применяет и в живом, доходчивом разговоре о поэтическом творчестве Окуджавы, выделяя в нём целую серию «двойчаток» песен, где более поздняя варьирует и развивает мотивы более ранней. Таковы, например, песни «Чудесный вальс» и «Заезжий музыкант», разделённые десятилетием, «главный итог» которого биограф видит в том, что «жизнь не то чтобы упростилась, но невыносимо погрубела», и «только одно не изменилось - музыка как была, так и осталась сильней всего» (с. 382). Сопоставлены и разделённые вовсе целой четвертью века, но ещё явственнее связанные между собой «Песенка о Моцарте» и «Отъезд». У них, пишет Д. Л. Быков, сходная структура: «в старой песне куплеты были о бездне и унижениях земного существования, а припевы - о том, что Бог и талант от всего спасут. В последней песне все куплеты - о том самом печальном, одиноком и умирающем носителе дара, а все припевы - о неиссякаемом веселье и негаснущей силе его лирического двойника» (с. 566). Ну разве что пассаж насчёт «бездны и унижений» может показаться преувеличением, а вообще подмечено верно.

Сопоставляются, впрочем, не только отдельные произведения разных периодов творчества: сопоставляются и сами периоды - в частности, песни первых лет и песни поздние. Если в первых песнях поэта господствовал, по тонкому замечанию Д. Л. Быкова, «мерцающий смысл», который «идеально совпадал с зыбким, туманным мироощущением хорошего советского человека», привыкшим «отделываться фразой “всё сложней”» (с. 199), - то поздние произведения, где автор «наращивает виртуозность, и музыкальную, и словесную», не содержат, по мысли биографа, «тех конкретных, милых обывательскому сердцу примет, за которые так хватались его первые слушатели» (с. 748). Правда, это не очень логично: «хороший советский человек» оказался «обывателем», а «мерцающий смысл» раннего творчества обернулся «конкретными приметами».
Между тем, противоречивые трактовки встречаются и в других местах книги. Например, в песне «Время идёт, хоть шути - не шути.» Д. Л. Быков (сравнивая её со знаменитой «Молитвой») сначала замечает «тематическую узость», а уже тремя строками ниже говорит о её «универсализме» (с. 442). Порой с трактовками автора трудно согласиться (например, когда он пишет на с. 744 о песне «Совесть, благородство и достоинство.», что в ней «постулирована полная бессмысленность всякой деятельности»; песня всё-таки - не об этом!), но в целом анализ произведений поэта почти всегда полезен - особенно с учётом того, что некоторые из них подробно рассматриваются вообще впервые. Так происходит, скажем, с не замечаемой окуджавове- дами и не очень понятной внешне «Песенкой о белой крови», которую Д. Л. Быков, апеллируя и к другим стихам поэта с цветовой символикой, убедительно трактует как «рубеж, обозначающий вырождение и кризис главного советского символа» (с. 374) - то есть красного

цвета.
Наконец, ещё один очевидный плюс книги - подробное обращение к литературному контексту. Здесь выделены два круга имён. Во- первых, это поколение учителей - прежде всего Светлов и Смеляков. Во-вторых (что особенно важно для нас) - крупнейшие барды. Наиболее подробно прослежены параллели с Галичем. Рискуя «рассориться с доброй половиной читателей», Д. Л. Быков противопоставляет двух поэтов как «гения», транслирующего, подобно Блоку, «небесные звуки», - и «талант» как явление «слишком человеческое». Кто здесь гений, а кто всего лишь талант - понятно без объяснений. Сопоставление с Высоцким в статье более «лояльно» (по отношению к «визави» главного героя), но в подтексте лидерство Окуджавы всё равно ощущается: идя вроде бы на равных с «шансонье всея Руси», он превосходит его «по единственному параметру : Окуджава работает тоньше» (с. 646). Настрой Д. Л. Быкова нам понятен: занимаясь каким-то автором, начинаешь любить его больше, чем других. Между тем, кто «работает тоньше» (а Высоцкий был виртуозом стиха) - попробуй найди мерку! Кто талант, а кто гений - где критерии? Но, заостряя и драматизируя ситуацию, автор имеет на это право. Все жанры хороши, кроме скучного. Интрига в расстановке трёх великих бардов - важнейший нерв этой нескучной книги.
Но талантливо написанный труд, увы, изобилует фактическими ошибками - тем более досадными, что избежать их было несложно.

Цитаты из произведений Окуджавы в статье Д. Л. Быкова порой имеют не объяснённое автором расхождение с известным по прежним публикациям текстом. Например, лирическую миниатюру «Разве лев - царь зверей?..» биограф цитирует на с. 25 таким образом: «Разве лев - царь зверей? Человек - царь зверей. Вот он выйдет с утра из квартиры своей, как посмотрит вокруг, улыбнётся - целый мир перед ним содрогнётся!». Однако и в двух прижизненных сборниках («Милости судьбы», «Чаепитие на Арбате»), и в основных посмертных изданиях («Стихотворения» 2001 и 2006 гг.) вместо быковского как напечатано он, а вместо быковского же вокруг - кругом. Есть различия и в пунктуации. Может быть, биограф располагает каким-то особым автографом или фонограммой Окуджавы, но привыкший пользоваться указанными изданиями читатель остаётся в недоумении. Бывает так, что в статье по-разному цитируется один и тот же текст. На с. 312 приведён текст песни «Часики», включающий, в частности, строку «Вот лежу я в траве без движения» (и у автора именно так), а уже на соседней 313-й она имеет другой вид: «лежу на земле без движения».

Далее - датировка песен поэта. В конце книги помещена составленная Г. Симаковым хронология их. Сама по себе она производит странное впечатление, и мы должны (стараясь не повторять конкретных чужих замечаний) согласиться с критикой в её адрес, прозвучавшей в рецензии В. Босенко . В неё включены - помимо, естественно, песен, где Окуджаве принадлежат и слова и мелодия - песни, написанные и профессиональными композиторами на его стихи. При этом указывается год написания мелодии, ибо стихи (и это известно) были написаны раньше - иногда намного раньше. Но такой подход составителем хронологии не оговаривается, и читатель может оказаться в заблуждении. Скажем, песня А. Рыбникова «Цирк» для фильма «Эквилибрист» значится у Г. Симакова под 1976 годом, а само стихотворение Окуджавы написано в 60-х (первая публикация - 1968). Читатель может подумать, что и стихи написаны в 76-м, а это не так. Такие случаи оборачиваются двусмысленностью, но есть в хронологии и откровенные ошибки. Последнюю песню Окуджавы - «Отъезд» - Г. Симаков датирует 1996 годом, хотя известно, что поэт исполнял её уже в 94-м; в 95-м она прозвучала в парижском концерте Окуджавы, фонограмма которого издавалась на компакт-дисках. Некоторых песен - например, «Настоящих людей так немного.» или «Два силуэта» - в списке нет вовсе. Но главный просчёт Г. Симакова заключается в том, что он не учитывает хронологии песен Окуджавы, составленной И. М. Зиминым по итогам бесед с самим поэтом для самиздатского собрания его сочинений, подготовленного в московском КСП в 1984 году. Это наиболее авторитетный источник наших сведений о датах создания песен поэта. Между тем, расхождения между хронологией по Зимину и хронологией по Симакову многочисленны. Например, у первого из них «Песенка о московском метро» отнесена к 1956 и 1961 годам (вторая дата - появление мелодии), а у второго - к 1965; «Грузинская песня» - соответственно к 1969 и 1968; «Дерзость, или Разговор перед боем» - к 1984 и 1983. И так далее. На чём основана версия Г. Симакова - из книги непонятно.

Так вот, опора на эту версию заранее привносит в статью Д. Л. Быкова хронологическую некорректность. Не всегда точно датируются и стихотворения, песнями не ставшие. На с. 33 «Счастливчик Пушкин» отнесён к 1973 году, а ведь он вошёл в сборник 1967 года «Март великодушный». Стихотворение «Убили моего отца.» биограф относит почему-то к 1979 году, хотя ни в одном прижизненном издании такая датировка не встречается: в сборнике «Посвящается вам» оно помечено 1966-м, а в «Чаепитии на Арбате» отнесено к семидесятым годам, но всё-таки без точной даты (точных дат в этой статье и нет). Нам уже приходилось писать (правда, Д. Л. Быков не мог знать нашу работу - она появилась одновременно с его книгой) о том, что доверять авторской датировке стихов о сталинизме рискованно, что, возможно, писались они уже во второй половине 80 -х, потому и появляются в разных прижизненных сборниках столь разнящиеся - скорее всего, лукавые - даты. В любом случае, происхождение даты 1979 нам непонятно.

Неточно датируются и отдельные эпизоды биографии поэта. Так, на с. 35 Д. Л. Быков сообщает, что Окуджава «попросился по распределению в среднюю Россию» в 1951 году - между тем как в завершающей статью хронологии жизни и творчества поэта чёрным по белому написано, что университет он окончил в 1950-м (и это правда). Составитель данной хронологии (в отличие от хронологии песен) не указан - значит, это сам Быков, почему-то забывший заглянуть в собственный справочный материал? Когда автор книги пишет на с. 37 об участии Окуджавы в «драке с новыми погромщиками» в 1992 году, он имеет в виду, по-видимому, столкновение с Осташвили и его приспешниками на собрании общества «Апрель», но столкновение это произошло в реальности в 1990-м (и сам же Быков в конце книги, на с. 732, приводит именно эту - правильную! - дату).

Вообще, в повествовании то и дело ощущается некоторая небрежность, приблизительность. Вроде бы и не ошибки, но это ещё как посмотреть. Мы говорим о таких случаях, когда, например, биограф пишет, что у Окуджавы «почти каждое стихотворение сопровождается посвящением» (с. 26; что значит почти каждое? «подсчитайте и честно и строго», и выяснится, что далеко не почти); что «в семидесятые он от стихов отошёл, а в восьмидесятые вернулся к ним и к песням» (с. 28; тут можно подумать, что в 70-е он совсем перестал писать стихи и песни, но это не так, просто писал меньше); что в Шамордине, где учительствовал после университета, «ютился с молодой женой (будто сам он не был в ту пору молод - А. К.) в продуваемой всеми ветрами келье монастыря» (с. 35; журналистский штамп, который доверчивый читатель может принять за чистую монету; у супругов были две комнаты, и не совсем в келье, хотя и в бывшей монастырской постройке173); что исключение Окуджавы из партии в 1972 году не состоялось потому, что «Пресненский райком ограничился строгим выговором, опасаясь международной огласки» (с. 36; Пресненский райком не утвердил решение московской писательской организации, но международной огласки опасался, конечно, не райком, а ЦК).
И жаль, наконец, что порой он просто лукавит: «Уходил ли Окуджава к Наталье Горленко в 1984 году? Читатель известного сорта, вероятно, с некоторым злорадством ждёт именно этого эпизода.» (с. 712) Может, кто-то и «ждёт этого эпизода», но только не тот читатель, который знаком с интервью самой Н. Горленко и воспоминаниями А. Е. Крылова (последний текст, судя по Краткой библиографии в статье Д. Л. Быкова, биографу известен). Так что ответ автора на собственный вопрос - «Нет, не уходил» - оставим на его совести.