Александр Звинцов

Более удачно пушкинская эпоха «работает», как нам кажется, в статье Л. Г. Фризмана «Декабристы глазами Александра Галича».

Здесь сошлись две важнейшие научные темы её автора: исследователь выпустил в своё время не только уже известную нам статью о Галиче, но и монографию «Декабристы и русская литература» (1988). Новая статья как бы дополняет и ту и другую работу. Нетрудно догадаться, что она (как и статья С. В. Свиридова в этом же выпуске) посвящена песне «Петербургский романс», написанной в августе 68-го, в дни чехословацких событий. Автор статьи показывает, что поэт в поисках современных аллюзий не стремится буквально следовать ходу событий декабристского восстания: для него важнее не историческое, а нравственное содержание выхода на площадь (или, напротив, «невыхода» - если взять князя Трубецкого) людей, предвидевших свою последующую судьбу. Такая поэтическая интерпретация позволяет Галичу акцентировать не только сугубо современный (поэт словно напророчил пикет на Красной площади 25 августа), но и универсальный смысл ситуации: «Здесь всегда по квадрату На рассвете полки.»
Вторая статья Л. Г. Фризмана в том же выпуске - «Строфика Галича» - представляет собой, кажется, первую стиховедческую работу о поэте (и первую стиховедческую работу маститого филолога), и сам автор считает её лишь первым приближением к теме. Однако и «в первом приближении» видно, как рассчитаны и продуманы строфические конструкции Галича. Дело, конечно, не в том, сколько у него четверостиший или восьмистиший и какая в них рифмовка, а в том, что Галич, сочиняя песню, держит в уме всё её строфическое целое и чередует строфы в определённой, очень тонко продуманной последовательности. Но напрасно, как нам кажется, автор статьи исключил из поля своего внимания значительное количество текстов, в которых, по его мнению, какая-либо определённая строфическая система не просматривается. Скажем, попавшее в этот ряд «Желание славы» как раз построено на троекратном повторе идентичных строф, чередующихся в определённой последовательности, а фрагмент, выпадающий из этой симметричной картины («Спит больница.»), Галич словно нарочно выделяет при исполнении песни речитативом. Не так проста и «Королева Материка»: внешне она может показаться астро- фичной, но в ней чувствуется деление на пять больших, хотя и не равных по объёму, строф, границу между которыми поющий поэт обозначает паузами и интонацией. В развитие стиховедческого направления в третьем выпуске сборника помещены работы О. А. Фоминой («Полиметрия Галича и Высоцкого: опыт типологического анализа») и С. В. Свиридова («Клим Петрович Коломийцев, мастер цеха, кавалер многих орденов: его метр и ритм»).
Новая для галичеведения проблема - функционирование поэтических цитат в журнально-газетных текстах; к ней обращена статья И. В. Шумкиной . Отметив, что вклад поэта в нашу речевую культуру пока явно недооценен в словарях крылатых выражений, исследовательница обнаруживает в журналах и газетах рубежа веков более ста пятидесяти строчек из более чем семидесяти песенных текстов Галича. Цитаты в статье классифицируются по интенсивности обращения (ядро и периферия цитирования), по местоположению как в тексте-источнике (выясняется, что особой популярностью у журналистов пользуются не столько зачины и концовки, сколько срединные строфы песен), так и в тексте, где они используются: «Цитаты могут включаться в любую часть газетной статьи Однако по своим функциям и коммуникативной нагрузке такие цитаты неравнозначны» (с. 204); далее об этом сказано подробно. И хотя автор статьи признаёт, что строчки Галича «распространены значительно меньше, чем строчки Высоцкого и Окуджавы» (с. 226), в работе предложен «Список фраз А. Галича, претендующих на статус крылатых слов и выражений». Он включает свыше сорока фраз, и такое количество свидетельствует о живом присутствии поэта в нашем речевом обиходе.

Р. Джагалов выступил со статьёй «К эволюции литературоцен- тричности в поэзии Галича». Содержание этой небольшой, талантливо написанной, работы шире заглавия. Речь идёт фактически о творческой эволюции Галича в целом. Отталкиваясь от воссозданного поэтом во второй половине 60-х «мифа о личности русского поэта- мученика» (это и понимается под литературоцентричностью), автор показывает, что черты такого героя в начале 70-х Галич переносит на себя, отчего стихи его приобретают большую исповедальность и лиризм. В эмигрантский же период, считает Р. Джагалов, когда «реальная угроза преследования» исчезает и вопрос поэтического признания уже не волнует Галича, - стихи теряют литературоцентричность, и лирический герой выступает в роли не поэта, а гражданина; стихи становятся декларативны. Конечно, это вопрос (ещё прежде поднятый английским славистом Дж. Смитом81, концепцию которого автор статьи частично принимает, частично нет) спорный. Эмигрантская поэзия Галича не так однородна. Не думаем, что пронзительный лиризм «Песка Израиля» или «Последней песни» «хуже» литературо-центричности «Салонного романса» или «Возвращения на Итаку».

Как бы то ни было, проблема творческой эволюции Галича, в своё
время вскользь затронутая и автором этих строк ещё ждёт своей подробной разработки, и по мере таковой наблюдения Р. Джагалова будут подтверждаться или оспориваться.