Александр Звинцов

Статья Н. А. Богомолова «Булат Окуджава и массовая культура» обращена уже к современному для поэта культурному контексту. Она построена иначе: это скорее конспект возможной монографии, в котором идей пока больше, чем конкретных аргументов. Автор прослеживает эволюцию взаимоотношений песенной поэзии Окуджавы (которую он считает «гениальной» и резко противопоставляет «письменной» лирике и прозе художника, где тот явился, по мнению исследователя, лишь «одним из длинного ряда соревнователей, и далеко не всегда в их первых рядах»; насколько нам известно, на конференции это мнение вызвало полемику) с массовым сознанием, суть которого видит в ориентированности на «закон тождества воспринимаемого искусства и своих стереотипов, существующих сознательно или подсознательно» (с. 91). Итак, обойдя уже в своих первых «песенках» массовое культурное сознание (точен и замечателен предложенный автором статьи анализ песни 1957 года «Ванька Морозов»), Окуджава, по мнению исследователя, ощутил, что его песенная поэзия сама стала порождать стереотипы восприятия и творчества, и потому в 70-е годы почти замолчал как бард, ушёл в основном в прозу. А в 80-е аудитория окончательно разделилась на мыслящих слушателей (которых осталось, естественно, сравнительно немного) и поклонников эстрады. Установившаяся в эту пору определённость в отношениях с публикой (этакий отсев «чужих») и дала, по мнению Н. Богомолова, новый импульс Окуджаве-барду. И впрямь, для него это время нового взлёта, породившего «Музыканта», «Надпись на камне», «Песню о молодом гусаре», «Счастливый жребий». О творческих и биографических истоках этого явления ещё будет когда- нибудь сказано и написано подробно; первый шаг был сделан в этой работе.

Проблемы контекста касается и статья Т. А. Бек «Старые жанры на новом витке». Опираясь на известную литературоведческую аксиому о развитии жанров за счёт их внутреннего перерождения, перехода в новое качество, автор показывает, какой «встряске подверг Булат Окуджава и гимн, и романс, и совсем было усопшую басню» (с. 84). Скажем, «марш у него не воинственный и не бодряческий а сентиментальный. А гимн - он гимн уюту, а не государству» (с. 82; речь идёт соответственно о песнях «Сентиментальный марш» и «Гимн уюту»).

Мы бы только скорректировали одно утверждение Т. А. Бек: говоря о «филологичности» жанрового мышления поэта, часто называющего свои произведения то балладой, то романсом, то элегией или фантазией, она считает, что в этом сказалось его «желание, усмиряя песенно-стиховую дрожь (курсив наш - А. К.), прислониться к вечным поэтическим формам как к прочным сваям.» (с. 81) Нам-то как раз кажется, что творческий интерес Окуджавы к жанровым обозначениям во многом вызван именно его работой с песней, не признающей «трёх звёздочек» вместо названия; и неспроста в его жанровом арсенале немалое место занимают именно музыкальнопоэтические жанры (особенно романс). Напомним, что и крупнейшие коллеги Окуджавы по авторской песне то и дело использовали названия разных музыкальных жанров («Марш шахтёров» Высоцкого, «Домбайский вальс» Визбора.).
Другая обозначившаяся в сборнике тенденция - попытки «поверить его (Окуджавы - А. К.) творчество серьёзным теоретическим анализом» (с. 62); такую цель поставила перед собой Г. А. Белая, автор статьи «Творчество Булата Окуджавы в контексте идей М. М. Бахтина». После ёмкого краткого экскурса в историю советской литературы начиная с 20-х годов, когда произошёл сдвиг от образа к идее, исследовательница, опираясь, в частности, на бахтинское положение о слушателе как самостоятельном участнике эстетического общения, считает лирику Окуджавы своеобразным диалогом со слушателем, в котором поэт «апеллирует к знакомому всем известному, потому что у него, автора, и у слушателя - общая память» (с. 66). По мнению Г. А. Белой, именно Окуджава вернул нашу словесность от идеи к образу, к тропу, метафоре как ведущей категории авторского художественного мира. Пусть эта мысль сама по себе и не нова104, но, рассматривая творчество поэта на фоне литературы 50-х 60-х годов, Г. А. Белая тоже напрасно упускает бардовский контекст и воспринимает своего героя очень литературоцентрично. Ведь то, что она ставит в заслугу Окуджаве, одновременно осваивали Анчаров и Визбор, хотя Окуджава, сочиняя в конце 50-х свои первые песни, ни того ни другого, скорее всего, ещё не слышал. Это не снижает его заслуг, но помогает восстановить объективную картину.

В сборнике немало других интересных материалов разной тематики и разных жанров: исследования отдельных тем, мотивов и даже тропов (О. А. Клинг, Л. С. Дубшан, О. М. Розенблюм), работы о литературных и документальных источниках прозы Окуджавы (С. С. Бойко, А. В. Цуркан), историческая публицистика (М. М. Кораллов, Ч. Г. Гусейнов).